Из разговора о газетной колумнистике:
- ...и в этом тексте я отменил результаты американской сексуальной революции. Теперь на очереди французская буржуазная и октябрьская социалистическая.

Кстати, самый точный отзыв о фильме про женщину-зло я услышала вчера от случайного кинососеда.
- Ну, - повернулся он к приятелю, - и как ты теперь домой с женой пойдешь?

Есть такой анекдот: психоаналитик женится на крайне уродливой женщине. Друзья его спрашивают: она что - очень умная? Он говорит: да нет. В постели хороша? - Нет. Готовит вкусно? Нет. Скажи, а почему ты на ней женился? Ох, ребята, мечтательно говорит психоаналитик, если бы вы знали, какие ей снятся кошмары! (В принципе, это и есть краткое содержание фильма "Антихрист" Ларса фон Триера).

Я не пошла на пресс-показ, поскольку прочитала в рецензиях, что там расчлененка; а у меня нервы. А там расчлененка. А у меня нервы. Но потом я заметила, что только о нем и думаю; любопытство победило страх (тут нужно выпить шампанское) и я все-таки отважилась. Пошла подготовленной: заранее знала, в каких местах нужно отворачиваться.

Кино могло бы быть отличным, если бы Ларса примерно к середине фильма не попутал, извините, бес, и он бы снял про что у него само собой получалось, а не про что он так навязчиво хотел рассказать. Какой-то прямо синдром Льва Николаевича: показывает гениально, а выводы делает - сомнительные.

В некотором приближении сюжет( такой )

Фильм мог бы получиться про переживание утраты, про невыносимость боли, про безграничность отчаяния, про настоящую и мнимую вину, про эмоциональную дистанцию, про агрессию секса, про садо-мазохистскую природу отношений мужчины и женщины, про страх быть брошенной, про пограничные состояния, про глубинные фобии, про панические атаки, про возможности и беспомощность психотерапии - и там все это есть, но все эти темы брошены, вытеснены на второй план, оставив на первом голый тезис: женщины - зло. Этот месседж, считываемый довольно однозначно и вынесенный в заголовок, не стоил ни режиссерских трудов, ни тем более страданий. Логический ряд такой максимы можно продолжить утверждениями: мужчина - зло. Люди - зло. Дьявол носит Прада. Мама мыла раму.

По сути фильм исследует норму и безумие, сознание и бессознательное, а вовсе не добро и зло. И в этом фрейдистском контексте, в этом пространстве "я" и "оно", в этой всю-дорогу-аналитической-парадигме вся эта история со средневековой ересью выглядит лишней, притянутой за уши и, в общем-то, ничего не объясняющей. (Да и в любом случае работать с абсолютным злом бессмысленно. Имеет смысл - со злом в человеке, а в нем оно все-таки относительно). Как только вся сложность взаимодействия сознания и бессознательного в одном человеке простенько делится надвое: мужчина - сознание, женщина - бессознательное, мы моментально оказываемся в плену мракобесной архаики. Дальше - привет, Вейнингер.

Кстати, о женщине-зле. В этом не предполагающем эмпатии, холодном и рассудочном фильме я сочувствовала женщине - по крайней мере до членовредительства. Но и потом все ее поступки, даже запредельные, казались мне, в общем-то, понятными, с читаемой мотивацией, что исключает "одержимость дьяволом". Если бы вас неустанно терапевтировал собственный муж, рано или поздно и вы бы дали ему поленом по яйцам. Чего уж тут неясного.

Это история не о дьявольщине, а о женщине, которой нужна была терапевтическая помощь еще до травмирующего сюжетообразующего события - до начальных титров фильма. И не от мужа, в устах которого прозвучала фраза, которая непременно станет мемом: "Никогда не трахайся со своим психоаналитиком".

Это история о человеке, который снял фильм, терапевтичный для себя самого. И я уверена, что ему стало легче: выпущенные наружу демоны приносят если не избавление, то по крайней мере, облегчение. Такая цель, возможно, оправдывает средства, но личная психопатология начинает диктовать свои условия. Иначе бы он тоже заметил, что рыжие женщины средневековья были виноваты не тем, что они женщины, а тем, что становились ловцами проекций. Вмещали в себя людские страхи и пороки.

Людские пороки и страхи.

Пока все побежали на Ханеке, я посмотрела никому не известный фильм под названием "Скоро вернусь". Потому что я ни разу не видела исландских фильмов и еще потому, что режиссера зовут Сольвейг, а это очень красивое имя.

Сюжета там особо нет: главная героиня, похожая на постаревшую Дженис Джоплин, продает марихуану, сочиняет стихи про любовь и еблю, растит двух сыновей - припанкованного подростка и негритенка в костюме супермена - и мечтает куда-нибудь из такой своей жизни уехать. Ей встречаются всяко-разные люди: синеглазая автостопщица, считающая себя спасительницей заблудших душ, толстый тюремщик, который кормит ее мягкими вафлями, недотепа-француз, который в своем далеком университетском мире пишет диссертацию о ее поэзии. Происходят забавные нелепицы: аспиранту сразу скармливают какой-то галлюциногенный пирог; телефон, который героиня весь фильм пытается продать, проглатывает на ферме гусь; забулдыжные приятели устраивают у нее дома пивной бардак и прочее в том же духе. Все вместе они не могут прикончить гуся, в котором звонит телефон - так и продают его, с мобильными потрохами. Действие происходит, а точнее, не происходит на фоне просторных и довольно-таки унылых исландских пейзажей.

Если бы фильм был российским, получился бы про алкоголичку, ее дружбанов и общую социальную безысходность - и он бы мне не понравился. Но фильм, по счастью, исландский, где все выглядит иначе: и травокурение, и бедность, и праздность, и абсурдность - все другое, все какое-то очень хорошее. Такой фильм могла бы снять Туу-тикки, если бы в своем Муми-долле была бы режиссером. Полтора часа заботливого равнодушия, спокойного принятия бытия и какого-то невероятного, совершенно беспричинного жизнелюбия.

Встретила эзотерического знакомца. Выглядит моложе; говорит, четвертый год живет в Индии. Иногда мне кажется, что та ротондовская тусовка, которая ни одного дня не была моей, внезапно окажется моей юностью.

На встрече с французским кинорежиссером, молодой женщиной, задавались интересные вопросы. Сначала встал мужчина:
- У меня к вам интимный вопрос, - сказал он. - Каков бюджет вашего фильма?
Потом встала девушка:
- Я бы хотела узнать, - сказала она, - что я могу сделать, чтобы вы согласились со мной поужинать?

Вот она, гендерная психология в городе М.

Звонит Оксана, зовет на кинофестиваль.
- Как раз собиралась посмотреть Феллини, - говорю. - В восемь.
- Какой еще Феллини, - говорит Оксана, - в восемь там Кира Муратова.
- Какая еще Муратова, - говорю я. - У меня до сих пор Феллини не смотрен.
- Его где угодно можно посмотреть, твоего Феллини, - говорит Оксана. - А у Муратовой сегодня премьера.

Кончилось, разумеется, тем, что ровно в восемь мы, позабыв о творческих разногласиях, сплетничали в "Жан-Жаке".

Говорили о мракобесах:
- Можно написать пьеску, в которой героями будут Мрак и Бес.
- И у них родится понятно кто.
- Тогда один из них должен быть женщиной.
- Да. Бес. Как в "Порги и Бесс".
- Остается только найти нового Гершвина.

Практически единственное, что выдает во мне барышню с латентными матримониальными устремлениями, так это то обстоятельство, что я не слишком люблю френдить женатых лжеюзеров.

Ресторанная критикесса N. жаловалась, что исчерпала всю свою кулинарную фантазию. А вы пишите от лица еды, предложила я. Следующая рецензия критикессы N. начиналась так: "Лежу я, обнаженная рыба на жгучем гарнире...".

говорят о мужчинах:
- У моего мужчины обязательно должно быть два кубика, - говорит первая девица.
- Куриных? - в ужасе спрашивает вторая.

Семья: он страховщик, она психоаналитик. За ужином он рассказывает о своей любимой книге под названием "Страхование офшорных скважин":
- Там такая глубина бурения! - говорит с восторгом. - А уж когда происходит неконтролируемый выброс...

Идеальная пара.

Новодрамовские пьески хотела посмотреть компактно, чтобы так же компактно понять (больше про себя, чем про современную драматургию), чего вообще происходит. Понятно, что мини-читки мини-пьес - очень особенный жанр, который привносит и выносит сам по себе, но "формат" все равно вполне читается.

На уровне ощущения - это работа с гнилью. Иногда интересная работа, иногда не очень, но в любом случае автор имеет дело с чем-то, что уже несколько разложилось. Наверное, я понимаю, откуда это берется. Потому что все остальное кажется ложью. А хочется, извините, правды - чем сермяжнее, тем лучше. Бинарная логика гниль/ложь страшно в моде, но мне хочется найти что-то еще - другое. Более вариативное, возможно.

На уровне текста - персонажами становятся идеи, не люди. Идеи считываются, а люди - нет. Они глубоко вторичны по отношению к замыслу, который можно было бы транслировать напрямую; допустим, на сцену выходит автор и говорит: товарищи, наступил пиздец (тем более, что это основной месседж пьесок), давайте не будем тратить время друг друга и пойдем уже выпьем. Тут мне хочется сформулировать для себя, что персонажи должны быть интереснее, чем "авторский замысел", в идеале этого замысла не должно быть видно вообще (но не потому что его там нет).

Самое удивительное, что по сути этот "новый театр" очень архаичен. Он как-то обогнул все то, что называлось традицией психологического театра, и вернулся к театру уличному - и в злободневных сюжетах, и в прямолинейной эстетике читок. И персонажи в своей отчаянной попытке говорить правду и только правду подозрительно напоминают маски. Схематизируются до функции.

Вместо всего этого я могла бы написать что-нибудь богемное, но раз уж не написала, могу показать картинки - лица, буквально, русской интеллигенции (я там случайно).

дорогие москвичи и гости столицы. Если не просплю, пойду сегодня днем смотреть пьески на книжном фестивале в ЦДХ. И вы тоже можете чего-нибудь поделать.

Наткнулась на давнишнюю чужую дискуссию, в которой один и тот же объект (там был некий стишок, но в данном случае это совершенно неважно) оценивался в двух непересекающихся смысловых плоскостях. Одни считали это этическим нарушением и рассуждали в категориях "циничное хамство", а другие считали это художественным высказыванием и оперировали понятиями вроде "работа с травмой непредставимого". Меня волнует эта тема, потому что я чувствительна к обоим вариантам миропонимания и миро- же -ощущения, но я не понимаю, где проходит между ними грань. Где кончается высказывание и начинается хамство. И что меня тут интересует более всего - возможны ли обе эти колокольни в одном и том же человеке, и как он там с ними справляется.

Теперь то же самое, но проще. Представим написанное на заборе слово "хуй" (что несложно). Мне хватает здравого смысла понять, что перед нами ругательство, написанное мальчиком Васей, отчисленным из пту за неуспеваемость, которого не слишком волновало то обстоятельство, что вдоль забора прогуливаются женщины и дети. С другой стороны, мне хватает воображения представить, что мы имеем дело с мощным художественным высказыванием постмодерниста Пети, которое несет концептуальную нагрузку в актуальном культурном контексте. Мне нетрудно относиться к данному заборному слову и так, и эдак, но как-то все же хочется нащупать точку отсчета, поскольку уж очень многое вызывает у меня, знаете ли, амбивалентные чувства. Размышления же об всем этом неизменно приводят меня к известному анекдоту про выхухоль*, иллюстрирующему вышеизложенное противоречие.
______________
*Ежик стоит на берегу реки и кричит: "Эй, хуйня!". Из реки выплывает небольшое мохнатое животное: "Ну сколько можно повторять, я не хуйня, я выхухоль!". "Вот еще, - говорит Ежик, - буду я всякую хуйню на "вы" называть".

Говорили с девицей N. о чулочках, но быстро сбились на судьбы отчизны. Придя в себя после нескольких часов ожесточенной дискуссии, я предложила сосредоточиться и вернуться к чулочкам.
- ...и их месту в контексте исторического развития России, - строго сказала девица N.

С моей подругой К. мы дружим с пятого класса, хотя у нас никогда не было ничего общего. Ни общих интересов, ни мыслей, ни друзей, ни тусовок, совсем ничего. Она считала себя рабоче-крестьянкой, а меня интеллигенткой (и думает так до сих, хотя ни тогда, ни сейчас я не понимаю ни причин, ни необходимости такой стратификации). Она носила в школу короткую джинсовую юбку с надписью "sexy girl", она пригласила меня на мою первую вечеринку с мальчиками, она научила меня курить тонкие сигареты в затяг с шампанским (вдох, глоток, выдох), она единственная девочка, с которой я дружу про женское.

В шестом классе я неделю прожила в деревне у каких-то ее родственников (а то бы так и не узнала, что такое русская деревня), где мы целыми днями медитативно сидели на лавочке, поедая первые импортные шоколадки из большой коробки, или трепались о деревенских мальчиках (которых там не было), или разгуливали в ярких кривых шмотках, сшитых на уроках труда, которые обеспечили нам крайне сомнительную репутацию. В город мы вернулись с коробкой котят, спасенных от деревенских нравов; меня, конечно, с ними выставили, К. приютила всю коробку, но, увы, котята были слишком нежны для суровой городской жизни.

Потом семиклассницами, восьмиклассницами, девятиклассницами ездили к ней на дачу, жили под присмотром ее бабушки, но в отдельном маленьком домике, по конструкции более всего напоминавший затерянный вагончик. Спали в одной кровати (чего сейчас я не могу себе даже представить), писали друг другу записочки с интимными вопросами и признаниями, играли в дурака, боялись инопланетян, читали дико страшный и возбуждающий "Тайный дневник Лоры Палмер", покупали в придорожной лавке джин-тоник, бесконечно болтали о чем-то очень важном, обклеивали стены постерами с Шевчуком и Бутусовым и ужасно любили Майкла Джексона (а его песню "liberian girl" прямо-таки до экстатического состояния). Мы часами гуляли по узким дорожкам огромной территории корпоративных дач (никаких деревьев, одинаковые прямоугольные домики, кое-какие заборы, флоксы, вырытые квадратные пруды), вокруг только пыль и тишина, и безвременье, и щемящая, настоящая русская тоска. Носили с собой магнитофон, в котором пел Цой, которого ни одна из нас не любила, и надрывное "ДДТ", и что-то еще, не менее депрессивное. К. ждала писем от своего городского мальчика и в гости дачного соседа, в которого всегда была влюблена. Сосед исправно приходил по выходным, весело хамил, как-нибудь по-новому обижал К. (ему было восемнадцать, в связи с чем он считал себя роковым мужчиной), катал нас по очереди на мотоцикле и оставлял после себя шлейф тем, которые можно было обмусоливать всю следующую неделю. Я ему не нравилась - он полагал, что я слишком много умничаю. А потом мы с К. как-то внезапно выросли.

С тех пор К. сменила две фамилии и три места жительства; мы до сих пор дружим; мы очень редко видимся; нам почти совсем не о чем разговаривать, но это ничего не значит; она и сейчас зовет меня на свою дачу, но я, конечно, отказываюсь. Потому что нам уже никак не попасть туда, где я сажаю алюминиевые огурцы, а-а, на брезентовом поле...

Когда смотрела Гротовского, поняла странное: чем хороший спектакль отличается от плохого. В первом случае, несмотря на поиск каких бы то ни было новых форм, смысл считывается потому, что он туда осознанно вкладывается. А во втором случае смысл не считывается (потому что не вложен); он домысливается, поскольку зрители способны увидеть что угодно в чем угодно (все мы способны разговаривать с голосами в своей голове). Хотя спектакль, который навел меня на эту несложную мысль, был на польском языке, в котором я не понимаю ни слова.

Все это относится и к текстам, наверное.

кто-нибудь хочет пойти со мной сегодня вечером в центр Мейерхольда смотреть видеоматериалы про Ежи Гротовского и особенно запись его спектакля "Акрополь"?

ЕЛЕНА ШАХНОВСКАЯ защищает обиженных уволенных от нападок Эдуарда Дорожкина

Дальше ›